Проходят день за днем и год за годом, и как-то не замечаешь, как представления о самом себе и о принадлежащем тебе «по праву» все более утрачивают связь с действительностью, становятся все более иллюзорными. 

Проблема самоидентификации сложна. Кто я? Безусловно, ответы на этот вопрос давно уже есть (и их много!) — они давались в разные времена и в разных традициях. Однако повседневная, рутинная жизнь действует на сознание таким образом, что шансов сохранить или обрести ясность и свежесть восприятия, чистоту сознания очень мало, они почти ничтожны. Отождествляешь себя в лучшем случае с телом, с целым комплексом психосоматических проявлений, разбредающимися в разные стороны чувствами с «всемогущим» разумом во главе. Ну а бывает, что в ложных представлениях о себе заходишь столь далеко, что в собственном вúдении себя уже сливаешься с тем образом, что создан тобою для других людей, и полностью зависишь от их мнений о тебе. Твоя любимая или нелюбимая работа, заполняющие досуг увлечения, дурные и хорошие привычки, невероятные или вполне реализуемые проекты, несбыточные мечты, окружающие тебя предметы, как бы принадлежащие тебе, — уже неотъемлемое продолжение тебя, ты сам. А так ли это? Что же касается наших притязаний на все, что шевелится и что остается неподвижным, так это вообще история без начала и конца, история нелепых, часто смешных, а иногда и опасных заблуждений.

Хорошо, если не отчаиваешься и не считаешь подобные мысли сумасшествием. Когда находишь неожиданную поддержку своим маленьким открытиям относительно своих ложных представлений в общении с другими людьми или в книгах.

Так, однажды я читал рассказ Л. Н. Толстого «Холстомер». Почти весь текст представляет собой описание жизни лошади. Старый, дряхлый мерин рассказывает по ночам молодым лошадям историю своей яркой, но неудачно сложившейся жизни. Но это только внешняя канва. Естественно, Толстой накрутил в рассказе того, что лошадям и не снилось. Свои некоторые размышления в отношении представителей рода человеческого он вкладывает в уста мерина:

«Люди руководятся в жизни не делами, а словами. Они любят не столько возможность делать или не делать что-нибудь, сколько возможность говорить о разных предметах условленные между ними слова. Таковые слова, считающиеся очень важными между ними, суть слова: мой, моя, мое, которые они говорят про различные вещи, существа и предметы, даже про землю, про людей и про лошадей. Про одну и ту же вещь они условливаются, чтобы только один говорил — мое. И тот, кто про наибольшее число вещей по этой условленной между ними игре говорит мое, тот считается у них счастливейшим. Для чего это так, я не знаю; но это так. Я долго прежде старался объяснить себе это какою-нибудь прямою выгодою; но это оказалось несправедливым… И люди стремятся в жизни не к тому, чтобы делать то, что они считают хорошим, а к тому, чтобы называть как можно больше вещей своими».

Вот ведь оказывается — и как-то легче сразу становится, — и Толстой тоже думал об этом! Правда, ложные представления от этого никуда не деваются — как были вросшими в сознание, так и остались. Даже, похоже, добавилось еще одно: «Вот и Толстой — наш человек. Молодец».